?

Log in

No account? Create an account
anshar

anshar


В поисках прекрасного

Путешествия, фотографии, впечатления


Previous Entry Share Next Entry
9. Духовщина. Михайловка. Смоленск. Понизовье. Второе ранение. Лето-осень 1943 г.
anshar
anshar
(Военные воспоминания моего дедушки - генерал-лейтенанта Омельянчука Алексея Тихоновича)

(предыдущая глава - 8. Торопец. Генерал Хлебников. Грошенков - новый командир артполка.)

Мы вошли в состав 39 А. Наш 1 адн поддерживал 27 танковую бригаду, которая наносила удар на Духовщину, действовала в составе 2 гв.ск. После всевозможных совещаний я был назначен артиллерийским корректировщиком, расположенным прямо в танке этой бригады. Это было новое дело и я прибыл в бригаду, в район ее сосредоточения, для знакомства с обстановкой и условиями выполнения своей задачи. При мне был бинокль, планшетка с картой 50 000 масштаба (в 1 см 500 метров) - основная карта для стрельбы артиллерии, и таблицы стрельбы 76 мм пушки и 122 мм гаубицы М-30, так как я должен корректировать огонь обоих дивизионов нашего полка. Кроме того, при мне была координатная мерка, целлулоидный арткруг и прицельная артлинейка. Мне представили танк “Т-34-85” по имени “Дмитрий Пожарский” в экипаже которого я занял место командира танка.

Первое, что мне нужно было освоить, это влезать в танк. Я был в ватной стеганке при пистолете, планшетке и бинокле. Залезть через верхний люк было трудно, мешала планшетка, но освоил. Просто оглушила сплошная невидимость вокруг. Через триплекс-щель ничего не видно только полоска местности впереди под горизонтальным углом примерно в 1-00 (6 градусов). Что бы сориентироваться на местности необходимо выглянуть из люка. Радист со станцией был справа от механика-водителя. Все было ново и не приспособлено для взаимодействия с артиллерией. Нужен был специальный танк-корректировщик для этих целей, но увы, он появится только после войны и не скоро. А всю войну так и будем воевать без машин управления артогнем. Тупость здесь наших военноначальников безгранична и не имеет никаких оправданий. Просто позорно об этом вспоминать.


27 тбр атаковала Духовщину в лоб и была уничтожена буквально в течении получасового боя у одного большого оврага, где ее встретил огонь нескольких противотанковых немецких батарей, вооруженных нашими противотанковыми 76 мм пушками “ЗИС-3”, которые били по нас тупоголовыми бронебойными снарядами. Наш танк атаковал в голове бригады, на ура!, и тут же получил удар по лобовой броне, затем еще один удар, и мы загорелись. Последовала команда механика-водителя “покинуть танк!”, что я мигом выполнил, танк остановился перед противотанковой пушкой по которой успел выстрелить наш командир орудия и разнес ее вдребезги, до нее было метров 200. Я удивился, как быстро выскочил через верхний люк и ничто мне не помешало, ни пистолет, ни планшетка, ни бинокль! Оказавшись на земле я метнулся в неглубокую канаву и побежал от танка влево, видел, что он уже горит. Понял, что и я горю, но не чувствую пока этого, только от меня идет шлейф белого густого дыма, откуда он исходит, ведь боли нет? Что за напасть? Не пойму, в чем дело? В это время взорвался мой танк и с него сорвало башню и отбросило на 10-15 метров в сторону движения (я понял, что это взорвались топливные баки).

Наконец, я обнаружил источник белого дыма, который так напугал меня. Оказалось это горела слюда моей планшетки, где помещалась карта. Так как планшетка была плотно закрыта, то слюда не могла вспыхнуть, не хватало воздуха и слюда тлела превращаясь в белый густой дым, который шлейфом тянулся за мной и так меня напугал. Вот как бывает. Почти все 30 танков были сожжены в лощине севернее Духовщины. Я вернулся к дивизиону, который менял огневые и возглавил колонну огневых взводов. Командиры огневых взводов были очень неопытные и слабо читали топокарты, поэтому их перемещение проходило под руководством нач.штаба, а потом под руководством зам.ком.дивизиона (была введена такая должность в артиллерии, так как начальник штаба был всегда занят планированием и подготовкой огня дивизиона, а ком.дивизиона занимался взаимодействием с пехотой и танками при организации боя). Это распределение работы было очень эффективным и сохранилось до конца войны.

Во время марша над нами произошло нападение на группу “ИЛ-2”, которые в четком строю атаковали противника, двух немецких истребителей Ме-109, которые нырнули под них на встречном курсе и развернувшись буквально у самой земли (5-8 метров) атаковали их снизу, а те их не видели. Один из истребителей разворачивался метрах в десяти от меня, так близко, что я видел напряженное сосредоточенное лицо немецкого пилота. Я от такой близости оторопел, но успел выхватить пистолет 9 мм бельгийский Браунинг и выпустить в него всю обойму, но эффекта никакого, я забыл, что у него бронированные стекла на фонарях кабины и сама кабина пилота. Ах как было жаль, что не оказалось при мне чего нибудь потяжелее из оружия, например карабина. Больше мне так не везло.

На огневых позициях во время артподготовки произошел такой казус. По соседству, справа от первой батареи развернулся на позициях наш огневой дивизион М-31, которые пускали реактивные снаряды весом в 125 кг прямо из деревянных станков - ”ящиков”. Во время ведения огня одна опорная ножка ящика накренилась и ящик свалился на землю. Снаряд с горящей реактивной частью-двигателем полез по траве в сторону 1-й батареи, которая вела огонь в арт подготовке и заметила ревущий снаряд, который лез прямо на ОП, уже метрах в 50. Такой “атаки” огневики не выдержали и побежали, побросав пушки. Этот инцидент пришлось разбирать потом особо. Тем более, что реактивный снаряд поревел, разогнал огневиков и после выгорания топлива не взорвался, ко всеобщему ликованию.

Здесь, в разгар наступательных боев, меня укусила пчела прямо под правым глазом и я потерял боеспособность, так как не мог приставить бинокль к глазам и корректировать огонь. Хорошо что в это время я уже был начальником штаба первого дивизиона и вел лично стрельбу уже не так часто.

Во время этих боев я видел, как были полностью уничтожены два минометных артполка авиацией противника, в лощине на огневых позициях северо-западнее Духовщины 2-3 км. Самолетов было много, около двух полков, типа “Ю-88” (пикирующий бомбардировщик) буквально смели с лица земли два мин.полка (около 72 минометов М-120) за два захода. Это жутко было видеть. При бомбежке досталось и нашим КНП, которые располагались по скатам этой лощины. Потом, при третьем заходе 10-12 самолетов ударили по скоплению наших машин и нашим наблюдательным пунктам. Мы с Макаровым возвращались на свой НП и увидели, что авиация атакует именно нас. Я прыгнул в ближайшую щель на дно, Макаров прыгнул на меня сверху. После налета я попросил его встать с меня, но он был мертв. Ни одной царапины на теле. Его прихватила ударная волна, когда он прыгал в окоп на меня. Так погиб мой командир дивизиона - капитан Макаров.

В этой группировке самыми дальнобойными были наши пушки 76 мм “УСВ-39” и Грошенков приказал нам следовать за передовыми батальонами и как только они возьмут Михайловку, что севернее Смоленска 10-12 км развернуть дивизион на ОП в районе Михайловки и открыть огонь по центру Смоленска, по отступающим немецким войскам всеми имеющимися при нас снарядами, а нам подвезут еще и еще. Противник бежал и его необходимо было успеть перехватить огнем артиллерии. Мы устремились к Михайловке на полном ходу. Я на бортовой машине штаба ГАЗ-АА выскочил вперед. Стоя справа на подножке и держась правой рукой за верх кабины через открытое окно, я прекрасно видел все поле боя и точно ориентировался в обстановке. Впереди по дороге, через 6-8 км будет Михайловка, а за ней Смоленск. Справа в 2-4 км идет встречный бой наших танков с танками противника и отдельные снаряды рикошетируют к нам на дорогу. Мы не едем, мы летим на полной скорости по дороге на Михайловку. Вдруг впереди разобранный деревянный мост и на мосту справа стоит венский стул. Шофер Плеханов останавливает машину у самого стула, что бы осмотреться. Прямо не проехать, надо сдать назад и вправо объехать мост и дальше через пересохший ручей на дорогу. Я спрыгиваю с подножки машины и обращаясь к шоферу и сержанту , который выскочил из кузова и подбежал ко мне, “Я назад не ездок, только вперед!” и побежал на ту сторону моста мимо стула по единственному уцелевшему бревну. Только я достиг противоположного края моста как был буквально сбит ударной волной в спину от мощного взрыва сзади меня, который перебросил меня на ту сторону, вперед еще на 5-6 метров. Падая на землю я повернул голову назад и увидел в небе парашют из тента машины и тела людей в воздухе и железный ящик нашей секретной части. Это был не снаряд, это был противотанковый фугас на который наехала машина при сдаче назад. Картина была жуткая. Все разметало, всех разнесло и поранило, побило. Контужен шофер Плеханов и секретчик - писарь Епифанский, который уцелел потому, что сидел на железном ящике, но потерял речь и память. Потом позже речь вернулась, а еще позже восстановилась и память. Я обратил внимание на то, что от машины оторвана была передняя ось с радиатором и контуженный Плеханов, потеряв рассудок, пытался вставить в отверстие заводную ручку и завести машину. Эту процедуру он неоднократно повторял.

Вызвав медиков я с подъехавшей машиной продолжил свой путь к Михайловке, где быстро развертывался на позициях прибывший уже дивизион. Стрелять было очень просто, так как прямо с ОП видна была колокольня одной из церквей в центре Смоленска. Мы наводили прямо по колокольне, а дальность по карте и вели беглый огонь по городу снарядами с установкой взрывателей на осколочное действие. Все снаряды мы израсходовали, оставив только на каждую пушку по 2 снаряда НЗ.

Здесь случилось несчастье, нам привезли американские свиные консервированные сосиски в банках по 800 грамм и мы налегли на них. Они оказались испорченными и мы все, кто их поел, заболели желтухой (инфекционный гепатит) и были отправлены в госпиталь, где несколько человек умерло. Мне трое суток подряд через капельницу вливали по литру глюкозы в сутки и спасли. Печень сначала затвердела, но потом отошла и начала функционировать. Правда я сам чуть не угробил себя тем, что на третий или четвертый день выпил стакан водки, который привезли мне в подарок ребята с фронта. Но узнала сестра и срочно промыла желудок и поставила усиленную клизму и капельницу с глюкозой в вену левой руки. Вот пришло уже 53 года с тех пор. Все осколочные ранения зажили и не беспокоят меня, а гепатит остался и дает о себе знать.

В это время мне предложили должность адъютанта маршала Рокоссовского К.К., которого я очень почитал и уважал. Только Жуков Г. К. занимал первую строчку в моем рейтинге, потом шел Рокосовский. Я долго думал и решил отказаться во имя артиллерии, которую я любил и не мог предать. Считаю и сейчас, что я правильно поступил тогда. От этой должности попахивало холуем. Это было не для меня, меня бы сломали, а так получился из меня отличный артиллерист, новатор и рационализатор для пользы всей артиллерии.

Пока я лежал в госпитале полк продолжал успешно воевать под Смоленском. От Смоленска наш полк срочно перебросили под Понизовье, где уже дрались дивизии 2 гв.ск. Бои были очень тяжелые, так как обеспечивали охват всей смоленской группировки и противник стоял насмерть, что бы этому помешать. В батальонах наступающего корпуса оставалось по 200-300 солдат. Корпус истекал кровью, но продвинутся вперед не мог. Через каждые сутки проводились небольшие маломощные огневые налеты и войска атаковали и атаковали, все бесполезно! Я вел колонну дивизиона прямо к Понизовью и уже видел его внизу, в удалении 5-6 км, где все было в дыму и разрывах снарядов и мин. Здесь меня встретил командир полка Грошенков и, выслушав мой доклад, приказал развернуть дивизион и сходу немедленно отразить контратаку противника с направления Малеевка, где уже сосредоточилось до двух полков мотопехоты немцев на боргвордах (такие комбинированные вездеходы - передняя ось на колесах, а задние две оси на гусеницах) и до 15 танков.

Он показал на деревню правее Понизовья, где виднелось скопление противника даже невооруженным глазом. Мешкать было нельзя и я принял решение развернуть дивизион прямо на дороге фронтом на Малеевку. Это было опасно, местность была открыта для авиации, но в нашем распоряжении было всего несколько минут. Я развернул дивизион на одной общей огневой позиции. Такого еще не бывало и нет в уставах, но так требовала обстановка. Только все четыре батареи доложили о готовности, как началась контратака противника. Они развернулись на окраине деревни, на фронте до 1500 метров, и после удара авиации пошли на наши редкие бегущие цепи, все было видно как на ладони. Я указал цель и подал исполнительную команду на открытие огня, распределив цель между батареями поровну - “По 400 метров на батарею, наводить по центру своего участка, разделить огонь от центра батарейного участка в сторону флангов на 50 метров, дальность 7000 метров, по одному пристрелочному выстрелу на батарею, огонь!” Каждая батарея ввела корректуру в прицел и доложила готовность. Тогда я скомандовал “Взрыватель замедленный, по 33 снаряда на орудие, Беглый огонь!” Эти пушки имели скорострельность 20-25 выстрелов в минуту. И вот 528 снарядов в течении 90 секунд ударили по атакующим цепям противника прямой наводкой, после точной пристрелки. Картина была потрясающая. Такое впечатление, как после залпа РС “Катюша”. Вся контратакующая масса была накрыта и уничтожена. Жалкие остатки пехоты побежали назад. На рубеже остались догорать 13 боргвордов. Одни танки, медленно, задним ходом поползли назад за постройки и горевшие дома деревни. По ним нанесли удары штурмовики “ИЛ-2”. Так была отражена контратака под Малеевкой. За это отражение я был награжден орденом “Отечественной войны 1 степени”, только что введенным для награждения солдат на фронте. Это был новый престижный орден и я им очень гордился, тем более что он имел ранг ордена “Красного Знамени” - второго ордена в государстве после ордена “Ленина”.
При ведении беглого огня такой интенсивности в 1 батарее сорвало ствол на первом орудии (не выдержали противооткатные устройства) и при этом было убито 4 огневика, в том числе и командир орудия. Больше потерь при этом дивизион не понес.

В ходе боев под Понизовье погиб командир 3 батареи ст.л-т Носов, который двигался в цепях пехоты, рядом с командиром роты и мина попала ему прямо в плечо и разнесла в клочья, так что нечего было хоронить. При этом был тяжело ранен шедший с ним рядом ротный командир, который и поведал нам о его смерти. Меня перевели на повышение - первым заместителем начальника штаба полка. Начальник штаба был майор Шульга, очень смелый и энергичный офицер.

Корпус топтался на месте не мог продвинуться дальше Понизовья и к нам пожаловал Жуков. Нас всех командиров и начальников штабов, в том числе и Грошенкова и меня, вызвали на КП корпуса. Мы ожидали вызова, и находились в 50 метрах от палатки командира корпуса - генерала Кутузова, в кустах на скамеечке. Наступали октябрьские холода и было сыро и неуютно, накрапал дождь, а ночью даже шел мокрый снег. Жуков подъехал к вечеру на “Виллисе” с офицером - видимо порученцем. Одет он был в солдатскую серую шинель без знаков различий, но в генеральской фуражке. К нему подскочил Кутузов с рапортом и после подошел начальник штаба корпуса с картой обстановки. Но Жуков не стал глядеть в карту, он видимо знал обстановку получше нас. Комкор стоял по стойке смирно, а Жуков быстро ходил вокруг Кутузова, что то ему все время внушая и вдалбливая протянутой рукой с выставленным вперед указательным пальцем. Мы отошли подальше и ничего не было слышно. Разговор продолжался не более 10 минут и мы поняли, что он неприятен для Кутузова. Через некоторое время Жуков уехал, попрощавшись только с Кутузовым, кивнув нам напрощание. Наступила гнетущая тишина, которая продолжалась минут 20, после чего нас пригласили к начальнику штаба корпуса. Все мы были под гипнозом, наяву, впервые увидели мы легендарного Жукова Г.К.

Жуков отругал комкора за бестолковые атаки на Понизовье влоб, за никчемные миниартподготовки с расходом по 0,10 бк и многочисленные атаки каждые три дня. Он приказал прекратить наступление влоб на Понизовье. Перегруппировать основные силы корпуса на 15-25 км на север, под Кленцы, и там нанести удар тремя дивизиями на фронте 3-4 км, имея плотность артиллерии 150-200 орудий на километр, в артподготовке расходовать 1,5- 2,0 бк боеприпасов, готовность к удару через 10-12 суток. И мы завертелись. Все штабы и разведка ушла на север, под Кленцы, готовить удар. Тылы срочно перебрасывали туда боеприпасы. Танки отошли с переднего края в тыл, а затем в районы сосредоточения в направлении Кленцов. Особенно много работы выпало на долю разведки на новом направлении. Выдерживалась величайшая скрытность всех работ. Мы особенно тщательно провели планирование огня в артподготовку. Первую позицию, все три траншеи и ходы сообщения между ними накрыли огнем гаубиц и тяжелых гаубиц - пушек 152 мм калибра. По ним же наложили огонь тяжелых реактивных снарядов М-30 и М-31. Потом этот же огонь перенесли на траншеи второй позиции, которая была в 2-3 км в глубине. Закрыли огнем все выходы из оврагов и траншей. За всем следил и все контролировал лично Грошенков и начштаба корпуса. Все батареи противника были под огнем до подхода к ним наших передовых частей. Мы были очень довольны своей работой. Все было сделано толково, фундаментально, без спешки. Через 12 суток мы доложили о готовности.

Наш удар был необыкновенно удачен. Мне это предстало увидеть впервые на этой войне. Такой необыкновенный успех. Полный разгром противника, горы трупов, столько убитых немцев на поле боя я еще не видел. Везде трупы солдат противника и разбитая техника. И это сотворили мы, именно мы, и никто другой. Значит мы можем и умеем бить эту сволочь, этих непобедимых хвастливых вояк. Да еще как можем. Всех кто был у немцев на первой позиции мы перебили, никто не ускользнул из траншей и оврагов. Мы были окрылены победой над противником, мы были окрылены своим новым умением бить немцев наверняка и добротно. Это был главный вывод тех дней. Еще несколько таких прорывов и мы превращались в мастеров наступления, в мастеров прорыва оборонительных рубежей, в мастеров по разгрому немцев. Это было здорово! Мы гордо смотрели вперед и “видели свет в конце тоннеля!”

Мы быстро продвигались вперед, знали что нет впереди рубежей, которых мы не сможем прорвать! Нет противника, которого мы не разгромим! Еще раз вспомнился приезд Жукова и его указание о направлении главного удара корпуса, вот оно искусство ведения войны, которое нам как школьникам было наглядно показано. Всего 10 минут был у нас этот военачальник, а как помог, а как разобрался, и какой результат! Не только корпус тронулся вперед, тронулась вся 39 армия. Мы успешно наступали на Витебск, вернее севернее его, сметая немцев на своем пути.

Здесь произошло несколько казусов, которые мне запомнились. Мы захватили у немцев много рому и конечно же все отхлебнули изрядно, в том числе офицеры и я смело доложил командиру полка Грошенкову и Шульге (нш), что дела плохи - все “под газом”! Решили весь ром уничтожить, что и сделали немедленно сквозь слезы на глазах и тем самым спасли полк. Так пришлось нам поступать еще раз за всю войну в Венгрии, при переправе через реку Раба на австро-венгерской границе в 1945 году. Там такое решение принял командир 37 вдк генерал Миронов и его корпус, а за ним и вся 9 армия вошли в Австрию.

Другой казус-урок произошел при прорыве одного рубежа противника нашей стрелковой дивизией. Обычно атакующая дивизия несет максимальные потери (до 16 прцентов личного состава) при атаке переднего края, буквально на первых 200 метрах от первой траншеи противника. Но случилось так, что личному составу перед атакой выдали не положенные по приказу 100 грамм водки, а по 250-300 грамм, в результате этого в атаке потери дивизии достигли 50 процентов и наступление проходило очень медленно, вяло и практически было сорвано. Командир дивизии был смещен, а начальник тыла пошел под трибунал, в штрафной батальон!

Во втором дивизионе произошло чудо-юдо. Немецкий снаряд 105 мм калибра ударил прямо в землянку и, пробив ее, не разорвался, а запутался в солдатском полушубке, который лежал в углу землянки. При этом все это произошло на глазах у радиста, который работал на рации. Итог - солдат побелел от страха и потерял голос, а полушубок разорван в клочья!

Нас плохо кормили, все неуспевали доставить еду на пункты, даже мы, группа управления командира полка, часто оставалась голодной. Грошенков решил проучить нашего начальника тыла полка. Он вызвал его с докладом на наш ПНП и продержал его там с утра до позднего вечера под огнем противника. После этого я не помню что бы мы не получили питание во-время. Хотя командир не ругал и не журил его, но тот понял все сам.

Стояла мокрая ноябрьская погода и наша главная задача на ночь была сушка полушубков и валенок, так как сапог все не привозили. Проблема сапог их подвоза была извечной проблемой осени уже третьего года войны. Какой же ужас нас охватил, когда проснувшись утром мы не смогли надеть на ноги валенки и на плечи полушубки. Их видимые размеры уменьшились в два-три раза. Пришлось назначать на всю ночь дежурного по сушке валенок и полушубков. Дело простое, но требует учета и внимания.

Я все удивлялся, почему командир дивизии не укрывается от снайперов на своем НП, все в траншее, а он по пояс наверху, на виду всей дивизии, которая держит оборону впереди, в 500-700 метрах от него? Оказалось это был умысел опытного командира. Когда солдаты видят своего командира дивизии рядом в бою, никакая смертельная опасность им не страшна, они удержат любой рубеж и скорее умрут защищая его, чем отступят. Он при этом не должен ничего командовать, его просто должны все видеть, видеть что он рядом, что он вместе с ними. Это был большой опыт нравственного руководства подчиненными в экстремальных ситуациях, в бою, на войне. Мне это крепко запомнилось, на всю жизнь. Только личным примером можно повелевать в смертельной опасности, только личным примером можно посылать на смерть. Это закон повиновения на войне.

На одном из рубежей, где располагался НП полка, нас обстреляла минометная батарея и одна из мин разорвалась рядом с нашим окопом, слева от нас. Был ранен в висок начальник связи полка ст.лейтенант Ш.(скрипач), который стоял в окопе слева от меня и тем самым прикрыл меня от основной массы осколков. Но один из них все же достал меня и я почувствовал сильный удар в подбородок и шею. Ощущение было такое, что мне оторвало весь подбородок и вырвало горло. Я замер с раскрытым ртом и боялся вдохнуть, ведь там нет горла! Осторожно посмотрел вниз и увидел весь полушубок на груди до ремня залит кровью. Осторожно повел руки вверх, не дыша, до самого горла и нащупал там кусок обвисшего подбородка, но горло было на месте и я облегченно глубоко вдохнул полной грудью, значит я еще могу дышать! Я живой! Пристроив на место оторванный кусок кожи от подбородка, я крепко прижал его к месту ладонью левой руки. Да так, что прибывшие санитары не могли отнять руки и перебинтовали меня с рукой у подбородка. Только в медсанбате меня толком перевязали и пришили оторванную часть. Через неделю я уже был в строю. Могу сказать, что это пустячное ранение было самим тяжелым психологически, оно меня перепугало насмерть, а ведь только была отсечена часть подбородка. Какой психологический шок! Начальник связи от ранения в висок (ранение было проникающим) потерял рассудок и потом через два-три месяца прислал нам в полк сумбурное невнятное письмо с которого мы поняли, что ум его помутился. Он сам был родом из Сызрани и мы часто наслаждались его прекрасной игрой на скрипке. Обычно это были мелодии Грига!

При продвижении вперед мы встречали яростное сопротивление противника. Как-то, продвигаясь, мы с разведчиками заняли брошенный немцами блиндаж на скате оврага в сторону противника. Шел мокрый снег и когда он прекратился, мы увидели, что на противоположном краю этого оврага, в 600-700 метрах, немецкие траншеи, их передний край. Выход из блиндажа был один в сторону противника. По нашей стороне оврага непрерывно били пулеметы и легкие пушки, так что выходить днем из блиндажа было рискованно. Нас набралось в блиндаже человек 10-12, вскочили прячась от непогоды. Поняли все, что мы попали в ловушку и замерли под прямым наблюдением артразведки немцев. Ожидали темноты, что бы спастись бегством. Но наши ожидания быстро развеялись, когда началась пристрелка нашего блиндажа 105 мм батареей противника. Это немецкий артиллерист заметил нас и решил полакомиться легкой добычей, ведь мы никуда не могли уйти. При выходе нас легко расстреливал пулемет, а легкий в один накат блиндаж легко уничтожался огнем батареи среднего калибра. Тем временем снаряды уже брали нас в 100 метровую (узкую) вилку. Сейчас ее споловинят и перейдут на поражение, набирая необходимое число выстрелов для хотя-бы одного попадания в блиндаж. Начался огонь на поражение. Видимо на эту дальность необходимо около 40-50 снарядов. Мы это понимали и склонившись над столиком у окна считали какой снаряд по счету нас прикончит, но надеялись на чудо. Действительно 30 или 31 снаряд ударил в угол окна , в его деревянный сруб и разорвался, выбросив наверх несколько бревен с настила. Землянка наполнилась едким тротиловым дымом, который начал выходить через разбитое окно. Стрельба прекратилась, видимо немецкий комбат решил, что с нами покончено, получено прямое попадание в блиндаж и мы уничтожены. Мы замерли моля бога, чтобы скорее стемнело и нам выскочить из землянки в темноте и не попасть под прицельный огонь пулеметов. Через 15-20 минут в сумерках мы оставили нашу ловушку целые и невредимые и конечно же неимоверно счастливые, живые! Я обратил внимание на то, что при смертельной опасности, когда некуда деваться от нее, человека бросает в непробудный сон, так хочется спать, что нет сил противиться ему. Непрерывно зеваешь и зеваешь. Видимо это так действуют защитные силы организма и психики человека. Потом я еще несколько раз замечал этот эффект при подобных ситуациях.

Здесь, у этого оврага, мы наблюдали смерть офицера-противотанкиста. Он корректировал огонь своего орудия и на фоне неба при заходящем солнце был хорошо виден. Он отражал атаку танков. Мы залюбовались его складной и решительной фигурой-силуэтом. И вдруг в центре фигуры появилась дыра, через которую мелькнуло небо, и силуэт упал, как в кино. Но это было не кино, так был убит лейтенант артиллерист Богданов при отражении контратаки танков под Смоленском.

Поздней осенью 1943 года наш корпус повернули на северо-запад, в общем направлении на Невель, Идрицу, озеро Езерище, озеро Свибло. Он действовал в составе, сначала 39 А, а потом в составе 3 удА, которые наносили удар севернее Невель на Дретунь, вместе с вводимой в сражение 6 гв. А Чистякова И.М.


(следующая глава - 10. Южнее Невеля, озера Езерище и Свибло, Выровля. Раменское. Осень-зима 1943 г. Зима-весна 1944 г.)

  • 1
Интересно,читается как у Поночевного

  • 1